Война

 

Война началась в воскресенье. Я этот день хорошо помню. Мы поехали кататься на кораблике. Очень любили мы, все в нашей семье, кататься на корабликах. Вот. И на кораблике собственно и узнали. 

 

Отец сказал, что началась война, ему снова придется уйти. Сказал, что на нас напали немцы, они сильно вооружены. Наверное, это будет долго. 4 сентября мне исполнилось четыре года, а 8-го началась блокада. Помню, что было очень голодно, и я научилась собирать крошки хлеба со стола пальцем. Это расстраивало маму, мол, ребенок до такого доведен. У нас было сколько-то дорогих вещей, которые спасли в первый год. В нашей парадной наверху, на пятом этаже жила женщина, которая работала в Смольном в обслуге. У нее можно было обменять дорогие вещи на еду. Помню, мама меня спрашивала: «Танечка, что ты хочешь: серьги или кашу?». Я хотела конечно кашу, а не серьги, и с тех пор я их не ношу.

Начались бомбежки. У нас был чемоданчик для спуска в бомбоубежище, в котором кроме всего прочего, был изюм. Я норовила этот изюм попробовать и без всякой бомбежки. В наш дом бомба не попадала, но соседний был разбит, поэтому наш дал трещины. 

 

Сразу появились продуктовые карточки, наша семья умудрилась потерять их в первые же дни, или их утащили — все карточки на месяц. Запасов еды у нас не было. Мама говорила, что до войны не разрешали создавать запасы крупы и других продуктов. Даже приходили проверяли, все боялись этих проверок и не запасались. Но моя бабушка Екатерина Леонтьевна была заботливая, она собирала остатки хлеба и сушила сухари, получился большой мешок, который нам помог выжить. А среди этих сухарей была сладкая булочка, которую дали, конечно, Танечке, то есть мне.

 

Потом умер отец, он пошел в добровольческую команду, но их очень плохо снабжали, мы пытались ему помочь, носили еду, но он все равно не выдержал — сердечный приступ. Бабушка Екатерина Леонтьевна была расстроена смертью сына, она ее подкосила, она сказала маме: «Все, я вам помогла и больше не могу». Легла и умерла. Мама осталась одна со мной. При ее заводе «Линотип» был круглосуточный детский сад на Карповке, 13, который помог мне пережить блокаду. Там работали удивительные, очень заботливые и умелые люди. В палисаднике на иван-чае были розовые гусеницы, которые потом превращались в куколок. Почти у каждого ребенка был у свой коробочек, мы туда складывали этих куколок и все ждали, когда же оттуда вылетит бабочка. По-моему, бабочек мы так и не дождались.

Я постепенно свыклась с мыслью, что отец умер. Я знала, что у меня вот есть два старших брата, которые будут меня защищать, будут мне вместо отца. Я иногда даже говорила: "У меня отец погиб, но у меня еще есть два папы". Что приводило маму в тихий ужас. Маме приходилось объяснять, что это два старших брата.

 

Старший мой брат Павел всю войну прошел. Он как раз в 41-м году закончил 10 классов и сразу после выпускного пошел в военкомат. Поучился в артиллерийском училище и потом всю войну прошел. И под конец войны он оказался в Каунасе. Сначала не было разговора о том, что его демобилизуют, и все очень расстраивались, потому что он очень хорошо рисовал, и вообще не был склонен к военной службе. И вот уже в 46-м году он прислал письмо, что его уже демобилизуют, и он уже от военной службы будет свободен, и можно продолжать учиться, где захочет. Но тут уже произошла крупная неприятность. Они все собрались в доме офицеров на прощальный праздник. И в лифте разбились шесть человек, среди них и брат мой был. Причем нам сначала прислали телеграмму и там была какая-то ерунда написана, что, мол, он из окна выпал. А про лифт это нам друг его рассказал, сослуживец. Ему повезло, его отправили с каким-то поручением, и он не попал на этот праздник. Расстроился, а оказалось, что все к лучшему. У брата была очень красивая невеста, школьная подруга. С огромными глазами, с такими косами толстыми, и очень она была в него влюблена. Она очень долго не верила, что он погиб. Даже она как-то приходила и говорила, что видела его в городе. До такой степени. Но, к сожалению, это все не подтвердилось.

С одеждой было туго: ее было мало, и она была очень дорогая. У меня была шубка, купленная мне на вырост еще в четыре года. Я в ней ходила до семи лет. Мы с мамой много сидели у камина и читали книги. В самом начале мама приносила книги, которые побросали на прежнем месте ее работы, у нас до сих пор остались книги Толстого, Некрасова, Тургенева. Мы их сохранили, не жгли, но сожгли буфет, стулья. Еще тогда много книг сожгли, в основном сочинения Сталина —  у отца были красные томики, которые очень хорошо горели.

 

Бомбежки я видела, но мама старалась меня от этого уберечь. Мне больше запомнились разрушенные дома, в которых виднелись внутренности квартир. Видела падающих людей. Сейчас много говорят о людоедстве в те годы. На нашей Кирилловской улице, в самом начале говорили: «Очень осторожно гуляй, только во дворе и все». Бабушка за мной смотрела постоянно. Потому что говорили, что девочку из дома напротив съели. Животные все пропали: не было ни кошек, ни собак.

Еще в детстве у меня было удивление, что тетенька на пятом этаже так легко может дать нам продукты, а у нас ничего нет. Потом однажды мы с подружкой Люсей набезобразничали: этой женщине привезли дрова, они лежали во дворе около парадной, и мы с Люсей подумали, почему это ей дрова привезли, а нам нет. И мы взяли по несколько поленьев, принесли домой. Потом правда тетеньке сказали, кто унес дрова, пришлось их отдать. Помню то чувство несправедливости.

 

Они были позже, это меня очень сильно потрясло, я была возмущена. Когда появились фотографии, что вот им во время блокады, когда все вокруг умирают от голода, несут ромовые бабы в Смольный. Наверно, эта женщина, которая у нас жила наверху, она и носила их. Устроилась хорошо.

В садике меня сносно кормили, а мама выкручивалась, как могла. Она старалась купить что-нибудь такое, на что не нужны талоны карточные. Например, нашла машазин на Невском, где продавали суп из одуванчиков. Она говорила: "Господи, никогда в жизни не думала, что из одуванчиков можно сварить суп". Но этот суп был без талончиков, стоил очень дешево, но главное, что не нужно было карточные эти талончики вырезать. Я говорю: “Мама, так суп же горький!" - "Нет, не горький", - говорила мама. Но толку, конечно, от такого супа. Но зато это хоть витамины какие-то. И вода. Но ела, конечно, она очень плохо. Потому что у нее развилась дистрофия. Была даже фотография, где совершенно отечное лицо, фотография эта была сделана для доски почета на работе.

 

О том, кто виноват в блокаде, все время были разговоры среди взрослых. Даже когда я была дома. Они считали, что очень плохо подготовили город: и людям не дали запастись, и сами не запаслись. Это все из-за Сталина, конечно. Его у нас не любили, и когда он умер, горя не было, никто не плакал, траурные рамки не висели. И в школе никто не был расстроен, не знаю, откуда потом пошли все эти сталинисты.

 

А брата моего, Колю, которому было 11 лет, отправили сразу со школой куда-то в Сибирь. Хорошо это не кончилось. Потому что он там не прижился, в этом школьном интернате и обегал пол-России, прежде чем вернулся уже после войны, сюда, в Ленинград. Ну, и конечно, он волю почувствовал и учиться уже не очень хотел. Пошел сначала в ремесленное училище, потом в техникум, но толку не было. И стал он работать слесарем по ремонту кораблей. Часто были командировки - в Николаев, в Кронштадт. Из Кронштадта он, кстати, привозил нам очень вкусную селедку.

В детском саду, когда играли в войнушку, никто не хотел быть немцем, все хотели быть русскими. У мальчишек, я помню, были деревянные пистолеты. И они, значит, немцев всех, и видимых, и невидимых, расстреливали. А потом уже, позже, мы видели пленных немцев. У нас на Кирилловской улице, около моего дома, например, работали.

 

Один раз я на радио выступала. Значит, там у меня было два стихотворения, одно было про наших партизан, которых захватили немцы. Я помню, как я там говорила: "Умер, ни слова не вымолкав, как настоящий герой". И никак не могла по… понять, что нужно говорить "вымолвив". Потому что это было как-то логично - не сказав, не вымолкав… Потом еще было стихотворение "Мать моя родная, Украина, нет, ты не покинута детьми”.

 

Хоть вот и говорят, что радио все время работало, это неправда. Оно молчало какое-то время. Стучал метроном. А когда включалось, то все с удовольствием его слушали. Это черная такая тарелка у нас была. Правда, у нас этой тарелке не очень везло. Помню, делали какой-то ремонт, тарелку положили на кровать, чтобы спасти, а мама на нее упала, на эту тарелку. Тарелка у нас была помятая. Но помогала она нам. С удовольствием слушали и песни, и стихи, и всякие передачи.

День Победы я хорошо помню. Кричали все. Салют был. И Невский был праздничный! И было какое-то невероятное счастье. Наконец-то!

 

После снятия блокады какая-то еда появилась. И можно покупать было и сахар, и крупу, масло подсолнечное в бутылке. А через некоторое время появились и коммерческие магазины. Вот у нас на Суворовском такой был. Дорого, конечно, но иногда можно было купить какие-то шоколадки там. Через некоторое время мороженое появилось. Но очень дорогое. Помню, был какой-то праздник на Кировском стадионе уже после войны, и мы с мамой и братом поехали туда. И там продавали мороженое за 30 рублей. Мама нам с Колькой купила, а себе не стала покупать. И мы опомнились с Колькой, только когда почти все съели. Так сразу, даже маме не дали мороженое. Это я очень хорошо запомнила. И прямо как-то очень быстро оно у нас растаяло желудках. И мы потом уже остатки стали совать маме, что - прости, мол... А она говорила, что, конечно, она не хочет, но, в общем, все было понятно. Чуть не оставили маму без мороженого.

 

Я после блокады всегда доедаю все до конца, хлеб не выбрасываю, не могу, и когда вижу это на улице мне страшно становится, неприятно. Если не доела что-то, то сохраняю остатки.