Институт

 

У нас в старших классах были уроки анатомии. Очень было интересно. А еще я читала книги Поповского о врачах, о физиологах. Но я, правда, всегда хотела быть не врачом, а научным работником, честно говоря. А почему я пошла в педиатрический институт?! Во-первых, как-то дети поприятнее, а во-вторых, туда шел 32-ой трамвай, прямо от дома и до института. Удобно! А в Первый медицинский, ну, это нужно было там пересаживаться, туда только 17-й ходил.

И вот начались экзамены. Сочинение я написала на пять. По Маяковскому. Химию я хороша знала — тоже пятерка. А потом была физика, вот этот предмет я не знала никогда. Потому что у нас сначала был преподаватель, который все говорил: "Вот этот прибор — вольтметр, он стоит 480 рублей". Я на всю жизнь запомнила. Для нас это были такие огромные деньги, таких денег наши родители и за месяц не получали. Поэтому все старались к этому прибору не прикасаться, чтобы, не дай бог, не испортить. Мы только такую электрическую машинку крутили. Она еще от дореволюционной гимназии осталась. Крутишь и искры вылетают. А потом была учительница физики, которая пришла из какого-то техникума, но ее, наверное, оттуда выгнали. Потому что она не могла составить предложение, у нее вылетали какие-то отдельные слова. И совершенно ничего не было понятно! Ну, а меня она просто возненавидела. Потому что, когда она говорила какую-нибудь такую фразу, я со своей мимикой, округляла глаза, и она кричала: "Перестань строить морду!" И вот с такими, скажем так, базовыми знаниями я прихожу на экзамен по физике.  Ну, и тут-то мне очень крепко повезло. Там передо мной кого-то поймали на шпаргалке. И преподавательница, которая принимала экзамен, была очень возмущена, и она все обращалась к другим преподавателям, и пока я отвечала, она все что-то говорила-говорила. Я что-то там отбарабанила: "Ну, все, я все ответила”. Она посмотрела в табель… Но так как у меня уже были две пятерки, она поставила мне четверку, и на этом закончилось мое поступление. Повезло просто.

У меня была очень хорошая подруга в институте. Катя Головенко. У нас с ней было очень много общего. Мы никогда никуда не торопились. И даже если опаздывали, то тоже не торопились!

 

У нас на курсе было два немца из ГДР – Гюнтер и Манфред. Хорошие, спокойные немцы, хорошо учились. Так вот, значит, сидим мы все в аудитории, и Женечка кричит: «Хер Манфред! Иди сюда!» Все совершенно без какого бы то ни было произношения немецкого, напрямую. Ну, все, конечно, смеются, но  Манфреду-то что… Манфред идет к Женечке.

Года через 3 после того, как мы кончили институт, был вечер встречи. У нас на курсе было очень мало молодых людей, и все очень странные. Все. 

Так вот, был у нас очень забавный, даже трогательный такой из деревни молодой человек Федя. Он бедный был и все 6 лет проходил в шароварах. И после учебы кто-то пустил слух, что Федя умер. Что-то, мол, с ним случилось. И вдруг появляется Федя в костюме, уже такой, приглаженный, красивый.

А у нас в группе училась одна бесшабашная девушка. Она к нему подходит и говорит: «Федя, ты чего? Ты же умер. Чего это ты пришел?»

Первые два года в институтах было платное обучение. Но у меня было бесплатное, потому что, вот, отец погиб на войне. А у кого, значит, не было таких справок, должны были платить. Но еще была и стипендия – стипендию надо было заработать. Если тройка хоть одна, стипендию не давали. Если все пятерки в сессию, значит, повышенная стипендия. Стипендия я уж сейчас не помню, но она была очень маленькая. Ну, вначале я, конечно, нигде не работала. Потом я несколько раз получала повышенную стипендию. А на старших курсах я уже работала в Институте туберкулеза не легочного, а костного. Сначала просто в операционной убирала, а потом меня обучили и я делала гипсы.

 

После первого курса нас отправили на целину собирать урожай. Вместо практики. Там все по-разному работали. Кто где. Ну, там нас кормили, была там какая-то полевая кухня. А еще там был магазин. И вот из нашей группы Вера Тимофеева сразу устроилась продавцом в магазин. Ну, мы как-то поработали, пришли, решили купить халвы. «Вера, давай халвы нам» - «Не дам халвы. Покупайте сначала конфеты». Ну, мы сначала смеялись, а она так нам и не продала халвы. «Покупайте конфеты». Забыла дружбу нашу. И немножко с ума сошла на новой работе.

 

Работали мы в Северном Казахстане. Ехали мы до станции Танча, Кокчетавский район. Добирались туда в вагонах для скота. Никакого тебе плацкарта. Просто себе сено постелили и спали там. Иногда останавливался поезд: парни на одну сторону шли в туалет, девчонки — на другую. И там у нас был несчастный случай, потому что один вагон был плохо прикреплен, а в нем ехали студенты из какого-то техникума. И там даже кого-то сбило насмерть. 

Что было прекрасно там, так это закаты. Ну, такой красоты! До слез.

 

Нам ничего не платили, но кормили. Молоко нам давали, масло. 

 

Там у нас был бригадир очень смешной. Каждое утро мы слышали, как он бубнит: «Я сосна, я сосна». Мы так и не разобрались: или он сосна, или это он со сна — проснулся, мол, только. У него по рации просят какие-то там результаты работы, сводку какую-то, а он всё кричит «Я сосна, я сосна!» Или это его позывной, или это он со сна, только что проснулся. Так и не поняли.

 

А после второго курса новая задача у нашей родины была – в Ленинградской области проводили мелиорацию. Значит, у финнов были такие сделаны канавы, которые давали воду для полей. И они все заросли ракитой там, всякой гадостью. Вот нужно было вырубить эту ракиту.

Там было здорово. И мы с Катей, с моей подружкой вообще остались и на вторую смену там работать. Потому что дачи не было, ехать некуда, а там хорошо… Мы в основном с Политехниками время проводили. Научились играть в преферанс. Среди них много было интересных ребят. Игорь Ефимов — он потом известным писателемя стал. Боб Тучин, его Борис звали, но тогда всех Борисов на американский манер Бобами называли. Это он сконструировал в 80-м году факел для Олимпиады.

Меня сначала в комсомол не взяли. Я прямо навстречу преподавателю на метле выехала. Ну она сразу и говорит: “Недостойное комсомольца поведение!” Я, правда, не очень расстроилась. Думаю «И не надо. Что мне?» Но потом все-таки решили меня принять. И, вот, привели в Райком. Сидят там какие-то рожи. И я помню, нужно было знать устав, ну и ещё что-то. Меня спрашивают: «Что такое демократический централизм?» Я говорю: «Не знаю». «Ну, подумайте». Я говорю: «Да не знаю. Чего-то не думается. Не знаю». И тут какой-то парень мне говорит: «Ну, как же вы не знаете? Это выборность снизу доверху!» Думаю: «Ну ладно, я запомню, что это такое».

 

Я в Комсомол вступила в 51-м году. Взносы платила, по 20 копеек в месяц. А потом бросила. На демонстрации мы ходили. Поначалу весело было. Но всерьез мы это не воспринимали. Так, дурачились. Вот, например, написанов моей комсомольской путевке на эту мелиорацию: «Нужно, чтобы коммунистический союз молодежи свое образование, свое учение и свое воспитание соединил с трудом рабочих и крестьян. В.И.Ленин». Ну как это всерьез воспринимать?! Так, лабуда какая-то.

В партию меня активно звали. Но я как-то осторожно увернулась от этого. Ну и как-то про меня забыли. Беспартийная и беспартийная.

Про социализм, я помню, маму спрашивала: «Слушай, мам, а как это, вот, вы поняли, что социализм-то начался? Вот, как это можно понять?» Она говорит: «Скажут тебе, вот и будет тебе. Нам сказали, что уже социализм. И ничего мы особо не почувствовали». Я говорю: «Что, и коммунизм так же не почувствуем?» Она говорит: «Какой там тебе коммунизм! Который не за горами?» Тогда шутили, что коммунизм не за горами. Так что я уже студенткой все поняла.

 

Я ведь, еще когда в школе училась, уже знала, что такая вот есть организация, которая всё время следит за людьми, и нельзя ничего против говорить. Ну, и с детства знала, что много, о чем нельзя говорить. У отца начальника забрали, и вокруг него тоже много людей. Отец с мамой каким-то чудом это в Москве переждали. Но в детстве я путалась. Например, была уверена, что название завода “Линотип” тоже какое-то такое секретное. Такое, что вслух его нельзя произносить, а лучше помалкивать. Иначе заберут.

© 2017 КИ